«Хвосты, копыта, челки»

Даниэль Баренбойм исполнил в Берлине «Весну священную» Стравинского.

Разворачивающееся на сцене берлинского театра Шиллера 14-часовое «Кольцо нибелунгов”, подготовленное Штаатсоперой к юбилею Вагнера, сопровождается фестивальными программами Даниэля Баренбойма, выступающего со Штаатскапеллой на сцене Берлинской филармонии. В ряду актуальных музыкальных посвящений прозвучала «Весна священная” Игоря Стравинского — к 100-летию балета.

Надо сразу заметить, что архаические зовы музыки «Весны священной», ее гигантские по звуковой силе оркестровые «накаты» и дикие «плясы», сквозь шаманскую энергию которых у Баренбойма пробивались нежные, воздушные соло деревянных, впечатлили в первую очередь интенсивной и «чувственной» дирижерской интерпретацией. Так же, кстати, как и прозвучавшая накануне под его руководством вагнеровская «Валькирия», где в любовной сцене Зигмуда и Зиглинды «Wintersturme wichen dem Wonnemond» (Мрак зимы теперь побежден весной) образ весны-любви раскрывался дирижером как медленно растущее изнутри оркестра томление, напряжение, огромная сила, сближающая мир «Кольца» не только с любовным «Тристаном», но и с миром природы, переживающим весну. И так же, как и «Весне священной» оркестр в Вагнере звучал у Баренбойма словно в «крупном кадре» — с подробными деталями и разрядками оркестровых красок. В отношении вагнеровской музыки Баренбойм давно определил для себя этот режим — медленность и непрерывность звука, расчет звукового веса оркестра и голосов певцов. К слову, в Театре Шиллера оркестровую яму на «Кольце» прикрыли козырьком, что создало акустический эффект наподобие байройтского. И это тоже определило звуковой мир нынешней интерпретации «Кольца» — прозрачный и внутренне напряженный.

Во второй части тетралогии — в «Валькирии» персонажи мифа переместились постановщиками Ги Кассье и Энрико Баньоли из хаоса «Золота Рейна», завершавшегося на сцене образом забронзовевшего античного (культурного) мифа (барельеф «Храм человеческих страстей»), в живой земной мир природы, леса, дождя. Здесь, внутри ясеня на деревянных досках происходит любовная встреча Зигмунда и Зиглинды. Здесь же мир валькирий — обломки земных пород, неоновые копья, заграждающие путь в Вальгаллу, вздыбленные кони, застывшие скульптурной группой, мелькающие на экране под «Полет валькирий» хвосты, копыта, челки…, крики и взвизгивания дев, собирающихся в «кринолинных» платьях на развалинах, оставшихся после мировых войн.

Баренбойм не слишком «критичен» к нестройному ансамблю валькирий, может, усиливая этим их «дикую» породу. Брунгильда среди них (Ирене Теорин) — существо почти нежное, с выражением лица ребенка, мгновенно чувствующего границу фальши и правды. Тяжелейшие дистанции — огромные сцены с Вотаном, с Зигмундом, Теорин выдерживает безупречно, не теряя красивого музыкального звука и отыгрывая каждую реакцию своей Брунгильды, вступившей в трагическое противоборство с отцом — богом Вотаном. Рене Папе поражает в Вотане мягким, льющимся на легато голосом, неожиданным для традиции вагнеровских партий. Но его Вотан — не лирик, а желчный мизантроп, смертельно уставший и от претензий жены, и от глобальных мировых проблем, которые должен решать. Ко всему прочему — конфликт с Брунгильдой. Их сцена прощания, обставленная с театральным волшебством спускающихся из-под колосников огней, освещающих ложе Брунгильды — ключ к тайне жизни: они находят общий язык и прощаются друг с другом в любви, чтобы этой же силой возродить в следующей части «Кольца» новый виток жизни. А это означает — предчувствие весны.

Ссылка на источник: «Российская газета», Ирина Муравьева http://bit.ly/10eqT0c

Copyright © 2013 Russian Community Deutschlands